A mismatch of the EU-Ukraine expectations: Failures by default or by design? 1991-2014.

I would like to analyse the cultural-political dialogue between the political elites in the European Union and Ukraine and the dynamics thereof since Ukraine´s independence with help of discourse analysis. Analysis will be followed by concrete examples of EU´s and Ukraine´s politicians´ speeches in order to display discourse practices of adjustment and manoeuvring, conditioned by certain socio-political expectations towards each other, which are themselves a subject to pre-set and mobile preferences and identities.

The course and quality of the EU-Ukraine dialogue and interaction will be explained with help of rhetorical discourses, legitimacy claims and information dissemination/propaganda. Emphasis will also be laid on official statements of the EU´s and Ukraine´s politicians since 1991 till May 2014.

Discourses over historical identity and cultural roots play an increasingly vital role in global politics. In Eastern Europe the political rhetoric concerning the claims of truly European socio-cultural and regional identity became an important diplomatic tool that was used to pave the way to eventual integration with the desired “community of belonging”. Kyiv utilised its identity rhetoric as a political resource in an attempt to anchor the country in Western political structures, following the example of the whole CEE / SEE region.

The Ukrainian independence coincided with an important turning point – intensification of European political integration and creation of the European superstate. The need to legitimize these policies in member states called for creation of ideological narratives of common European destiny, identity, history, territory and values. These European categories of reference fell on fruitful soil within Ukrainian society, for which they were not meant to be.

Since 1991 the integration into EU became a useful escape, which gave Ukrainian elite very useful rhetorical concepts of “European values”, “democracy”, etc. Arguments in favour of the EU have been the «European» belonging of Ukraine and «European» standards of living. One can often hear that something is “undemocratic”,“unEuropean”, “below European standards”. In general the word «European» in Ukrainian private and public discourses became synonymous with «quality» and «modernity».

Since recently there has been intensification of the EU´s rhetorical discourses and official declarations towards Ukraine as a partner country. In Eastern Europe the political rhetoric concerning the claims of truly European socio-cultural and regional identity became an important diplomatic tool that was used to pave the way to eventual integration with the desired “community of belonging”.

The media thereby played a crucial role in dissemination and transfer of these cultural messages which were to become the norm and assume normativity of use and preference. The transfer of cultural notions, adaptation and popularization was performed by the news and broadcasting networks. The Ukrainian YES-forum and other initiatives served as a sustainable platform for these purposes.

The EU’s power of attraction proved to be one of the most powerful tools of indirect influence on democratisation in Ukraine. “Return to Europe” was among the most influential factors, gradually internalised in Ukraine. Indeed, the “EU factor” was conducive to the governmental efforts to implement reforms, the elite’s desire to “return to Europe”, and development of the pro-European civil society. The EU served as a major reference point and focus for Ukrainian government and civil society organizations, advocating reforms and promoting European integration.

Social identity implies a stable set of linkages between the self-perceived membership in a group of states, like the EU and the agent’s attitudes, perceptions and values resulting in social behavior. Social identity is “socially constructed by actors creating inter-subjective meanings (culture, norms, common understandings) through interaction in a community” (Green, 2002:11). It links an individual to his referent group and vice versa, thus providing a higher moral authority.

Initially the Ukrainian political elite, following the examples of other CEE states, pursued the task of EU-approximation by essentially narrative-rhetorical means with slow and incremental on-the-field progress. But since Maidan events, which underlined the determination of Ukrainian people to join the rest of Europe and legitimized Ukraine’s political course, the EU could find fewer obstacles to justify any further keeping Ukraine at the Eurasian gate. It is with help of rhetorical tools and promissory entrapments, that the realist school in the EU-Ukraine relations eventually gave way to a real break-through, leading to acceptance of Ukraine as a “European state”, Associate member (with visa-free travel) and even potential EU member state.


Contributors

Россияне о демократии: ожидания и реальность

Публикация базируется на результатах шестой волны социологического исследования «Европейское Социальное Исследование» («European Social Survey, ESS)», проведенного в 2012 г. «ESS» — проект, в рамках которого с 2002 г. проводится многолетнее сравнительное изучение установок, взглядов, ценностей и поведения населения европейских стран. Россия участвует в «ESS» с 2006 г. Метод сбора первичной социологической информации – формализованное личное интервью. В России в 2012 г. выборка составила 2484 человека.

Целью работы является выявление ожиданий россиян относительно демократии как формы государственно-политического устройства, а также степени соответствия социальных ожиданий реальной ситуации, связанной с развитием демократии в стране. Раскрытие цели подразумевает, с одной стороны, определение основных признаков демократии как таковой с выявлением степени их важности в глазах населения. К числу наиболее важных признаков, по мнению россиян, относятся: «чтобы суды относились ко всем людям одинаково»; «чтобы суды могли приостанавливать решение правительства, если оно превышает свои полномочия»; «чтобы государство защищало всех граждан от бедности»; «чтобы СМИ предоставляли гражданам достоверную информацию, позволяющую судить о деятельности правительства»; «чтобы федеральные выборы проводились свободно и справедливо» и т. д. Определенный интерес представляет и анализ основных измерений восприятия россиянами демократии.

С другой стороны, необходимо выявить оценки населением реального функционирования демократии в России по каждому из ранее определенных признаков. При этом наблюдаются существенные расхождения ожиданий относительно демократии и современной российской действительности. Например, россияне ожидают от демократии равенства граждан перед законом (признак «чтобы суды относились ко всем людям одинаково» в сознании россиян является важнейшим маркером демократии), при этом две трети опрошенных (67,9%), оценивая функционирование демократии в стране, считают, что на практике суды в России не подходят ко всем людям одинаково. Только 15,2% респондентов полагают, что государство защищает всех граждан от бедности, 29,9% опрошенных считают, что СМИ предоставляют гражданам достоверную информацию, позволяющую судить о деятельности правительства, всего 33,3% респондентов убеждены, что федеральные выборы в стране проводятся свободно и справедливо и т. д.

В целом можно констатировать, что россияне весьма скептически оценивают развитие демократии в стране. На уровне гипотезы можно предположить, что неоправданные социальные ожидания детерминируют разочарование населения в демократии как таковой. Отчасти поэтому в России фиксируется самый низкий уровень значимости демократии в Европе. Жить в стране с демократической формой управления для россиян куда менее важно, чем для жителей других европейских государств.

В работе планируется использование результатов дескриптивного анализа, частотного анализа, корреляционного анализа факторного анализа, а также таблиц сопряженности.

ПРИМЕЧАНИЕ:

Эти тезисы развиты и опубликованы в статье Прохода В.А. Россияне о демократии: ожидания и реальность // Социальные явления. 2016. № 2(5). С.65-70. Прочесть полный текст →

«Жди меня и я вернусь»: ожидание как деятельность в транснациональной семье мигрантов

Основными маркерами социальных изменений, вызванных дезинтеграцией социалистической системы, стали открытие государственных границ и либерализация визового режима, позволившие бывшим советским гражданам реализовать свое право на свободу передвижения. В Украине эти процессы на фоне хронической безработицы и обнищания населения в результате рыночных реформ дали импульс формированию массовой волны миграции населения на заработки за рубеж. В украинском языке это явление получило название «заробитчанства», воспринимаемого сегодня обществом как «социальная норма» жизни, форма «самоотречения» и «жертвенности» его граждан (Пономарева 2011). Сегодня оно охватывает 15,7% украинских семей, имеющих хотя бы одного члена, работающего за рубежом (IOM 2008: 20). Большинство из этих семей являются транснациональными (далее — ТС), которые трактуются в данной работе как модернизированная модель семейных отношений, порожденная международной миграцией и глобальным сетевым сообществом, основу которой составляет «воображаемый союз»[1] ее мобильных членов, существующий на основе трансграничных отношений, когда один или более из них работают за рубежом, но поддерживают регулярные родственные связи с членами семьи, оставшимися дома, исполняют свои семейные и родительские функции и дистантно участвуют в ведении домохозяйства (см. Толстокорова 2013а, 2013 б). ТС характеризуются мультилокальностью, т.е. наличием двух локусов семейных взаимоотношений – один из них представлен членом или членами работающим(и) за рубежом, а другой – членами семьи, остающимися дома в состоянии «активного ожидания» возвращения родственников-мигрантов из-за рубежа.

Целью данной статьи является исследованию моделей «активного ожидания» в транснациональной семье украинских трудовых мигрантов как деятельности, способствующей или препятствующей воссоединению семьи после миграционного цикла. При этом рассматриваются модели активного ожидания таких членов транснациональных семей, поддерживающих трансграничные родственные отношения: женщины, мужья которых работают за рубежом, мужья женщин-мигранток, (пра)-родители взрослых детей, работающих за границей.

Методология исследования: данная работа является одним из фрагментов комплексного транс-дисциплинарного проекта, нацеленного на изучение гендерных аспектов украинской трудовой миграции. Оно включало анализ вторичных теоретических источников, материалов прессы по вопросам трудовой миграции из Украины, а также результатов полевого исследования. Полевая работа охватила следующие этапы: включенное и невключенное наблюдение проводилось на протяжении 2003-2013 гг. благодаря участию автора в деятельности общественных организаций украинских мигрантов в странах Евросоюза (Великобритания, Швеция, Германия, Словакия). Глубинные интервью и дискуссия в фокус группе с экспертами были организованы летом 2008 г. в рамках проекта «Работа по уходу и интернационализация социального благосостояния. Транснациональные сценарии для социального благосостояния будущего». На этом этапе были опрошены 25 специалистов по вопросам миграции, гендерных и женских исследований, социальной политики и социальной работы из государственных научно-исследовательских институтов и аналитических центров, министерств, посольств, неправительственных организаций, государственных центров трудоустройства и т.д. Полуформализованные интервью и обсуждения в двух фокус группах с мигрантами и членами их семей (общей численностью 31 женщины и 13 мужчин) были проведены на протяжении 2007-2014 гг. в Херсонской, Кировоградской и Тернопольской областях, в Киеве и во Львове. 13 интервью были собраны в 2011-2012 гг. в странах назначения миграции (Италии, Германии, Австрии и Франции) в ходе реализации проекта «Поколения в диалоге» австрийского фонда ЭРСТЕ. Методологическая стратегия исследования предполагала охват респондентов, имевших опыт работы за границей в прошлом, нынешних «заробитчан», как находящихся за рубежом, так и приехавших в Украину навестить родных. Ряд интервью проводился в телефонном режиме и дополнялся общением по электронной почте и интернет-программе skype. Интервью с информантами, членами их семей и неформальных социальных сетей проводились как на русском, так и на украинском языках. Несколько интервью с экспертами и обсуждение в фокус-группе проходили на английском языке и были переведены автором.

Литература:

Пономарева О. Новітні форми української жертовності. Українське слово. Інтернет-видання. 23.12.2011.

< http://ukrslovo.org.ua/ukrayina/suspilstvo/novitni-formy-ukrayinskoyi-zhertovnosti.html> (дата доступа 12.03.2016).

Толстокорова А.В. Транснациональная семья как модернизированная модель семейных отношений: панацея, яд или плацебо? // Социологический журнал, № 3, 2013а. С. 40-62.

Толстокорова А. Транснациональная и гендерная парадигмы в изучении международной мобильности: на примере Украины // Социологическое обозрение, т. 12, № 2, 2013 б. С. 98-121.

Anderson B. Imagined communities: Reflections on the origin and spread of nationalism. London: Verso, 1991.

IOM. Migration in Ukraine: A Country Profile 2008. Geneva: International Organization for Migration, 2008.

[1] Понятие «воображаемое сообщество» (imagined community) было предложено и разработано Бенедиктом Андерсоном (Anderson 1991) преимущественно в применении к нации. В данном тексте этот термин переведен как «воображаемый союз», поскольку он представляется более приемлемым по отношению к семье.


Пережидание как социальный хронотоп ожидания

Общество ХХІ века функционирует в призме не только вертикальных, но и горизонтальных мобильностей. Дж. Урри, обращая внимание на особенности современных подвижностей, заметил важность обновленного понимания перемещений в социальном пространстве не только людей (субъектов-индивидов, групп), но и вещей (объектов), идей и образов (информации). Новая парадигма мобильности предлагает понимать общество как пространство перемещений, изменчивости и нескончаемых потоков в многополюсных пространствах сетей (взаимосвязей). Современная мобильность не только создает, но и меняет социальное пространство: проблема выбора, двигаться или нет, в современном обществе рудиментарна, на ее место встал вопрос резона, ценности и цены движения.

Филиппов А.Ф. в статье «Парадоксальная мобильность» обращает внимание на появление особого класса ситуаций, которые могут быть названы «неподвижностью как следствием стремления к скорости». Позволим себе достаточно разлогую цитату, чтобы ввести в ключевое русло наших последующих размышлений: «И водитель в пробке, и застрявший в аэропорту путешественник, и остановивший работу из-за сбоев в Интернете пользователь, с одной стороны, попадают в типичные ситуации новой мобильности. С другой стороны, в этих типичных ситуациях главным, что затрудняет жизнь нашего современника, оказывается выключение из целеполагания и целесообразной деятельности. Целесообразное действие свободного человека связано с пространством пребывания. Он ориентирует свои операции на окружающий мир в расчете добиться запланированного результата. Окружающий мир для него — это место, устройство которого ему понятно. Но что собой представляют те локусы, где он пребывает помимо воли из-за перерывов в мобильности? К ним, видимо, применим термин, предложенный Марком Оже: «неместа». Автомобиль и его водитель в пробке, безусловно, находятся в каком-то конкретном месте. Но это не место осмысленной деятельности. Целесообразное в поведении водителя ограничивается немногими операциями вождения, его пассажиры лишены даже этого. Любое их действие — это попытка заполнить время в ожидании прибытия «на место». Еще более наглядно это в залах ожидания аэропортов. Еда, посещение магазинов, чтение, звонки по телефону лишены их обычной целесообразности и служат только суррогатами осмысленной деятельности ради заполнения времени. В то же время как воздержание от воплощенной мобильности, во всяком случае, несет на себе следы решения, а пребывание на одном месте, во всяком случае, открывает — именно потому, что тело на месте — простор для многообразных операций в ближайшем окружении, выбор в пользу скорости, мобильности, причем именно воплощенной мобильности, часто означает попадание в неместа несобытий и растрату ресурсов тела в череде попыток заполнить «пустое время».

Таково же и другого рода ожидание: пассажир метро, электрички, автобуса, проводящий по несколько часов в дороге, ждет прибытия в пункт назначения. Салоны транспорта — точно такие же «неместа», как и залы ожидания. В этих местах почти невозможна целесообразная деятельность, точнее, она возможна и здесь только как препровождение времени, а не как то, что диктуется логикой места. Это имеет социальные последствия: пассажир не образует никакой общности с теми, кто оказался его попутчиком (в отличие от специфической общности путешественников, о которой писал когда-то Зиммель, а в наши дни — Урри), чистая совместность попутчиков предполагает лишь очень ограниченный репертуар возможных форм взаимодействия. Из особого рода отношения к пространству, каким путешествие на транспорте было в начале прошлого века, коллективная мобильность пассажиров превращается в рутину пребывания между функционально значимыми местами, а время, отводимое в течение суток этой рутине, становится все более продолжительным. Между тем длительное и вынужденное пребывание в ситуациях, предоставляющих немного возможностей осмысленного функционального действия за пределами простого ожидания, является также извращением смысла свободы и мобильности» [Филиппов А.Ф. Парадоксальная мобильность // Отечественные записки. – № 5 (50). – 2012 / [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://www.strana-oz.ru/2012/5/paradoksalnaya-mobilnost. (дата обращения 03.03.2016)]

По мере того, как портативные устройства превращаются из стационарно-локальных в мобильные, индивиды, ими владеющие, становятся неподвижными в движении (можно оперативно изменить место и время встречи, срочно прочитать текст, не посетив библиотеку или иное заведение, где он находится, выступить посредником передачи документа от одного человека другому, будучи при этом единовременно во взаимном отдаленном пространственном нахождении). Появилось новооформленное разнообразие практик, принесшее индивидам новый тип социального хронотопа ожидания.

Все более заметным становятся распространение т.наз. стационарных «причалов», пунктирующих потоки (Дж. Урри) – ситуаций вынужденной остановки в процессе перемещения, породивших своеобразный парадокс мобильности – формат мобильного простаивания, когда основной формой деятельности становится ожидающая. Особой формой ситуаций ожидания становится практика пережидания в течении мобильности. Пребывая в автомобильном заторе индивид-пережидающий с одной стороны мобилен, он находится в процессе перемещения из точки А в другую точку, он часть движения, но при этом он стационарен – он простаивает в движении. Чем он занимается в этот момент, какова его практика? Или пассажир транспортного средства (от автомобиля до самолета) перемещается в физико-географическом пространстве, но относительно салона/вагона он стационарен (не неподвижен, т.к. он может в той или иной степени передвигаться в радиусе пространства возможностей), — каковы его практики в процессе ожидания прибытия в нужную точку. Сидя в очереди, ожидая кого-то на встречу, пребывая в транзитных зонах аэропортов – чем занят человек в ситуации ожидания события в процессе и месте перемещение к нему? Или же такой несколько странный вопрос: что делает индивид, когда он как будто ничего не делает? Что это за пространство-время «между», в котором он находится? Можно ли обозначить и описать его практики или состояния ожидания как периоды экзистенциальных пустот? Экзистенциальная пустота хронотопа ожидания, исходя из пространства пустоты как неясности и неопределенности, сформировала практики заполнение пустоты – произвольных решений к действованию, либо как предельно целесообразных практик, либо довольствования прозаическим созерцанием окружения или размышлениями на трепещущую сознание индивида тему.

Ожидание как пережидание есть потребность/вынужденность/необходимость заполнить время, вместо безделья наполнить его неким осмысленным делом, целесообразной практикой. Можно ли тут увидеть некую форму отдыха? Приравнивать ли пережидание к досуговым практикам?

Практика пережидания – ожидания – это момент и пространство реализации свободного выбора индивида: что ему делать тогда, когда никто настоятельно не предлагает и не диктует ему вариантов, когда нет контроля над поведением.

ПРИМЕЧАНИЕ:

Эти тезисы развиты и опубликованы в статье Петренко-Лысак А.А. Пережидание как социальный хронотоп ожидания // Социальные явления. 2016. № 2(5). С.51-57. Прочесть полный текст →